Как мы выживали в 1990-е? или Народный коммунизм как ответ на вызов «дикого капитализма»
head
Филология
Philologia
Главная · Карта. Поиск · Параллельный корпус переводов «Слова о полку Игореве» · Поэтика Аристотеля · Personalia ·
· Семинар «Третье литературоведение» · «Диалог. Карнавал. Хронотоп» · Филологическая библиотека · Евразийские первоисточники ·
· «Назировский архив» · Лента филологических новостей · Аккадизатор · Транслитер · TeX · О слове «Невменандр» ·
Филология. Лингвистика. Литературоведение
К странице Рустема Вахитова

Как мы выживали в 1990-е? или Народный коммунизм как ответ на вызов «дикого капитализма»

Как мы выживали в 1990-е?

или

народный коммунизм как ответ на вызов «дикого капитализма»


1. Ответ народа на капиталистические реформы

В 1990-е годы пришедшие к власти радикальные либералы (Ельцин, Гайдар, Чубайс и др.) произвели над нашей страной рискованный, очень опасный и тяжкий по последствиям эксперимент. Попытка создать в России экономические институты западного типа, да еще и в кратчайшие сроки и невзирая на удар по благосостоянию миллионов людей — напомним, что сами реформаторы откровенно называли свою операцию «шоковая терапия» — привела к ужасающим результатам. Советская экономика рухнула, заводы и фабрики стали закрываться, сбережения людей в сбербанке «сгорели», цены на самые необходимые продукты выросли в десятки и сотни раз.

Люди, привыкшие к скромному достатку, который обеспечивала им советская система с ее развитыми институтами социальной помощи — получавшие квартиры от государства без денег, платившие мизерно мало за коммунальные услуги, получавшие бесплатные путевки в санатории, имеющие возможность пользоваться бесплатной медициной, вдруг в одночасье оказались буквально на грани голодного существования. В особенно трудном положении оказались так называемые слабо защищенные слои населения: пенсионеры, многодетные семьи и неполные семьи, в которых мать-одиночка воспитывает детей самостоятельно, семьи потерявшие кормильца, который или погиб, или оказался в тюрьме, студенты, инвалиды, люди, принадлежащие к «социально неблагополучным» (склонные к пьянству и т.д.), наконец, бездомные. Резко выросли уровень алкоголизма и наркомании — отчаявшиеся люди искали забвения в алкоголе и наркотиках. Появились толпы безработных. Бездомные, которые в советские времена были редкостью, составили несколько миллионов человек. Впрочем, участь многих работающих была не лучше: предприятия годами не платили деньги тем, кто исправно ходил на них и выполнял свою работу несмотря ни на что. Мизерные зарплаты получали так называемые «бюджетники»: медики, учителя, военные. Нередкими были самоубийства на почве того, что человек не мог прокормить себя или своих детей.

Причем, реформаторы не скрывали, что они сознательно проводят преобразования предельно жестко, дабы бросить людей в море свободной конкуренции и рыночных отношений. В угоду либеральной догме они планомерно разрушали социальные инфраструктуры бывших советских предприятий: детские сады, поликлиники, строительство ведомственных домов, загородные сельскохозяйственные предприятия заводов и фабрик. Ведь согласно американским учебникам по экономике предприятия такого типа были «неправильными», завод должен заниматься производством продукции, а работники получать за это зарплату, а уж на полученные деньги они могут удовлетворить свои потребности — получить медицинские услуги по рыночным ценам в частных поликлиниках. Либеральное государство 1990-х, усилено насаждавшее капитализм, требовало от предприятий снимать с баланса их социальные инфраструктуры. Точно также государство сознательно шло на уменьшение социальных выплат. Инфляция обесценила пенсии по старости и по инвалидности, детские пособия, тем не менее государство не спешило выправить положение. Практически официальной идеологией реформаторов стал социал-дарвинизм — учение, согласно которому нужно стремиться создать условия жесточайшей конкуренции, чтоб выжили самые «инициативные» и «успешные». Тех, кто не сумел встроиться в капиталистические отношения и сколотить капиталы на растаскивание госсобствености либералы презрительно именовали «совками», людьми ленивыми и глупыми, тянущими страну назад в «совок», то есть в Советский Союз. Один из самых одиозных либералов 1990-х А. Чубайс тогда высказывался в том духе, что вымирание 30 миллионов пенсионеров только на пользу реформам в России, так как уйдут носители советского сознания. Другой ненавидимый народом реформатор Е.Гайдар не скрывал своих надежд на то, что закрытия заводов приведут к образованию рынка труда, конкуренции между предприятиями и возникновению новой частнособственнической промышленности. По его убеждению, которое в завуалированной форме высказывалось во многих его теоретических статьях, безработица, полуголодное существование, даже смерть многих людей — это приемлемая цена за установление в России «нормального» и «эффективного» капиталистического строя.

Сегодня стали общедоступными документы, показывающие, что уже на этапе планирования реформ — в конце 1980- младореформаторы предвидели резкое снижение материального положения большей части народа и шли на это сознательно, мечтая о формировании в тигле реформ новой породы русских — «гомо капиталистикус». Недовольство народа они были готовы подавлять жесточайшими террористическими средствами, что показал показательный расстрел парламента в центре Москвы и феноменальная жестокость милиции при подавлении восстания сторонников парламента. Впрочем, немалая роль отводилась и манипуляции сознанием при помощи СМИ: на фоне разрухи, обнищания, разгула криминалитета на телеэкранах кривлялась попсовая тусовка — эстрадные певцы, юмористы, гипнотизируя людей лошадиными дозами «гламурной» пошлятины, отвлекая их от реального положения дел. Либералы продолжали бояться народа, культивировали в себе ненависть к нему, изощрялись в оплевывание национальной истории и национального характера, мечтали о собственном российском Пиночете. Однако в большинстве своем либералы считали, что нужно переждать, пока вымрут самые злостные «совки» и все наладится, не только новые поколения россиян, но и многие «старые россияне» станут людьми с капиталистическим настроением.

В то же время оппоненты реформаторов — коммунисты и патриоты 1990-х были убеждены, что эти реформы, ведущиеся столь варварскими методами, провалятся. Не выдержав такого разгрома привычного жизнеустройства народ якобы очень скоро сметет ненавистную власть. В течение всех 90-х годов коммунисты упорно ждали скорой народной революции и видели ее проблески в забастовках и голодовках рабочих, демонстрациях студентов и т.д. Строго говоря, коммунисты здесь тоже, увы, мыслили в категориях западнической парадигмы и исходили из того, что такой резкий обвал благосостояния должен привести к протестной активности, катастрофа в экономике — «базовой» части жизнеустройства должна вызвать неминуемую катастрофу политического режима. Собственно, так оно и произошло бы, если бы подобные реформы проводили в какой-нибудь западной стране: гораздо меньшие удары по благосостоянию трудящихся там вызывают волну забастовок и протестов. Однако российский народ в очередной раз доказал, что его невозможно мерить западными мерками. Ни прогнозы либералов, ни прогнозы коммунистов не оправдались. Бывшие советские люди в основной своей массе не перековались в гомо капиталистикус, да и с новым поколением это тоже не произошло, но и на баррикады массы тоже не пошли. Даже забастовочное движение было крайне вялым, несравнимым с современным западным, хотя на Западе удары по благосостоянию рабочих со стороны неолибералов — тамошних Гайдаров и Чубайсов, тоже пришедших к власти в 80–90-е во многих странах Европы, неизмеримо мягче. Постепенно основная масса населения России, которая сначала пережила подлинный шок от столь крутых преобразований, все же приспособилась к новым пореформенным условиям. На уровне сознания люди могли критиковать новую жизнь — она им действительно не нравилась, но некую нишу в ней они все таки нашли и отказываться от обретенного с таким трудом скромного благосостояния они не сбирались. Поэтому революция, почти реализовавшаяся в 1993 году, во время октябрьского Московского восстания с каждым новым годом становилась все эфемернее. Причем, «золотой дождь» из нефтедолларов и «консерватизм Путина» здесь не сыграли решающей роли. Приспособление произошло уже в середине 90-х годов, когда ничего этого еще не было. И это чудо имело свои объяснения. Выжить в этих условиях бывшим советским людям помог их высокий потенциал к общинной самоорганизации и взаимопомощи. На насаждаемый сверху либеральный капитализм массы ответили стихийным народным коммунизмом (от слова «коммуна» — община), только не марксистским, который предполагает классовую борьбу и подготовку революции, а традиционным, при котором люди объединяются в союзы взаимопомощи вроде общин, гильдий, цехов и артелей, чтобы сообща выживать в трудных условиях и какой издавна существовал в традиционном обществе, уживаясь с классовой экономикой (правильнее его даже называть «реальный исторический коммунизм», чтоб отличать его от того идеального гипотетического будущего общества, которое называет коммунизмом марксистская традиция). Это покажется парадоксом, но 1990-е стали вопреки желанию реформаторов годами расцвета реального коммунизма в России, они показали насколько силен общинный дух в России.

Наши патриоты и вообще левые идеологи любят поговорить об особом характере русского народа, о склонности его соборному бытию, к коллективизму и взаимовыручке. Но, к сожалению, это красивые и часто пустые, мало что значащие слова. Почти никто из наших апологетов соборности всерьез не пытался исследовать формы современного реального коммунизма, общинной самоорганизации. А между тем, если бы такое исследование было проведено, оппозиция не держалась бы с таким упорством за проигрышную тактику ожидания социального взрыва. Она бы увидела действительность, и не идеологическую картинку, и отталкивалась бы в своих действиях уже от нее.

Я претендую лишь на постановку проблемы, настоящее и подробное исследование такого рода впереди. Материалы для него есть. Они разбросаны по социологическим книжкам, по статьям, по Интернету. Существует целое направление исследований в современных социологии и экономике — неформальная экономика, «экономика дара», эксполярная экономика. Эти исследования нужно лишь собрать, сделать из них «логическую выжимку» применить к нашей проблеме. Неоценимую помощь может оказать метод «oral history», популярный сейчас на Западе, то есть воспоминания, рассказы реальных людей, которые совсем недавно пережили эти события (в том числе личные воспоминания людей, переживших ту эпоху).


2. Община как феномен «экономики дара»

Но прежде мы должны определиться с тем, что такое община как форма хозяйствования. В истории существовало и существует множество общинных форм экономики — от присваивающей экономики первобытного общества до средневековых крестьянских и городских традиционных общин и современного кооперативного движения. Но мы должны дать общее определение общины, указать на такие ее особенности, которые объединяют все ее формы. Звучит оно так: община — это форма хозяйства, которая строится на общественной собственности на средства производства и взаимопомощи ее членов в процессе производства материальных благ. Община гарантирует своим членам удовлетворение их жизнеобеспечивающих потребностей и требует от них взаимной солидарности. Конкретный механизм действия общины подчинен законам «экономики дара», то есть такой экономики, в которой люди обмениваются не товарами, имеющими точный денежный эквивалент, а «дарами», под которыми может пониматься все — предмет, услуга, выказываемое уважение, и ценность которых люди определяют исходя из субъективных отношений, традиций, молчаливых договоренностей. Рассмотрим это на примере русской крестьянской поземельной общины, которая существовала в России до революции и первые годы после революции. Каждый новый член общины сразу же получал от общины все, что ему было необходимо для того, чтобы сохранить жизнь и работоспособность его и его семьи, причем, даром, только на том основании, что он теперь такой же член общины, как и другие. Община совместными усилиями за кратчайший срок (день — два) выстраивала ему дом, на сходе его наделяли землей для сельхозобработки по числу «душ», то есть мужчин в семье, в случае надобности община выделяла семена для сева и хлеб для пропитания. Все это был «дар» общины своему члену. Однако в «экономике дара» дар — это не альтруистическая услуга. Одаренный должен выступить с ответным даром, который производится не сразу, не эквивалентен в точности начальному дару, но обязателен, его слишком долгое отсутствие повлечет за собой общественное осуждение, а регулярный отказ отвечать даром на дар - исключение из общины. Ответным даром русского крестьянина-общинника являлся труд на благо общины и взаимопомощь отдельным ее членам. Общинник был обязан участвовать в совместных коллективных работах общины («помочах») — строительстве прудов, дорог, мостов, которыми будут пользоваться все общинники, возведении тех же домов для новых общинников, уборке сена с общинных лугов, которое затем распределялось по дворам и служило пищей для личного скота зимой1, помощи заболевшим общинникам, вдовам, инвалидам, старикам. Такой обмен дарами между общиной и ее членом и между самими общинниками не только был выгоден, но и укреплял общину, стягивал ее в одно целое межличностными связями. Современные социологи экономики утверждают, что отличие дарообмена от товарообмена в том и состоит, что дар несет еще и символическую нагрузку и является выражением уважения к дарополучателю, устанавливает тесные межличностные связи между дарителем и дароополучателем. А вот товарообмен, наоборот, разобщает, продавец и покупатель товара после сделки остаются друг другу чужими и ничего друг другу не должны, ничем друг с другом не связаны.

Итак, община — это форма хозяйствования, для которой характерен нерыночный обмен (экономика дара или ойкономика в терминах Аристотеля), ей противостоит частнособственническое хозяйство (рабовладение, феодализм и капитализм), для которого характерен товарно-денежный, рыночный обмен (экономика товара или хрематистика в терминах Аристотеля)

Экономика дара, где труд становится даром, приносимым человеком общине в обмен на дар жизнеобеспечивающего продукта, предполагает, что от того, что выиграет один, выиграют и все. Общинник, получивший от общины дом, землю, хлеб, чувствуя себя морально обязанным, хорошо трудится и произведенными им благами в определенной мере пользуются все. В общине все имеют совпадающие экономические интересы. В экономике товара, где труд продается, как, например, при капитализме, участники производства — рабочий и капиталист имеют противоположные экономические интересы. Это вызвано не их моральными качествами, а объективными условиями, в которых они оказались и которым они вынуждены подчиняться, а именно — законами рынка. Рабочий и капиталист — это продавец и покупатель, рабочий продает труд за зарплату, капиталист — аренду средств производства за труд рабочего, а интересы продавца и покупателя исключают друг друга. Продавец хочет продать дороже, а покупатель купить дешевле, если один выиграет, другой проиграет.

Впрочем, и взаимопомощь общинников, как мы видели, строилась не на чистых моральных основаниях, восходящим, скажем, к православной соборности или особенностям русского характера, как казалось «романтикам общины» русским славянофилам и народникам. Общинники помогали друг другу, потому что они вынуждены помогать, иначе они потерпели бы и материальный и социальный ущерб: их бы считали неблагодарными и лишили тех благ, которые им даровала община2.

Такова общая модель общины и ее мы и будет использовать, перейдя к самоорганизации постсоветских людей в условиях экономического кризиса.


3. Советские предприятия-общины и их роль в выживании людей в 1990-е годы

Многие исследователи уже указывали, что советские предприятия вовсе были не похожи на индустриальные предприятия Запада, и даже на те из них, которые, как и в СССР, были в собственности государства3. Советские предприятия располагали широкой социальной инфраструктурой: поликлиниками, санаториями, профилакториями, детскими садами, которые предназначались для сотрудников и членов их семей и были созданы для помощи им со стороны завода или фабрики. Это не было запланировано в проекте марксистского социализма, который предусматривал удовлетворение всех нужд людей учреждениями государства. С позиций этого проекта подобные социальные инфраструктуры предприятий — даже ненужное дублирование: ведь есть уже районная поликлиника, куда могут обращаться все жители района, в том числе и работающие на определенном заводе. Зачем же еще ведомственная поликлиника, конечно официально тоже государственная, но финансируемая за счет завода и соответственно предпочтительно обслуживающая работников того завода? Очевидно, что создание таких дублирующих соцструктур было стихийным творчеством масс и моделью для них являлась русская община. И руководство заводов и их рабочие в период индустриализации, как указывал С. Г. Кара-Мурза, были бывшими крестьянами общинниками и они бессознательно переносили принципы крестьянской общины на городское предприятие. В сущности такие предприятия были воплощением в жизнь мечты русских народников и славянофилов (Кропоткина, Хомякова, Менделеева) о переносе крестьянской общины на промышленный уровень.

В рамках общиной логики свой дом, поликлиника, санаторий у предприятия очень даже оправданы, и не есть ни ненужное дублирование государственных структур, как казалось ортодоксам от марксизма, ни растратой финансовых средств, как кажется либералам. Завод, выступавший здесь как община и как коллективный даритель, дарил новому своему члену все, необходимое для жизни — квартиру, дешевую еду в общепитовской заводской столовой, детсад для ребенка, качественное медобслуживание, ответным даром рабочего был хороший труд, оказание помощи членам своего коллектива, когда она понадобится и сверхурочный, общественный труд («общественные поручения» — аналог старорежимных крестьянских «помочей»). И опыт показал, что такая «общинная экономика» оказалась не менее, и даже более эффективной, чем западная, частнособственническая конкурентная (если отвлечься от перебоев с ширпотребом в СССР, о которых только и говорят либералы, а вспомнить, что советская «общинная экономика» помогла выиграть тяжелейшую войну и затем за считанные годы вытащить из послевоенной разрухи и голода многомиллионный народ, то мы увидим ее настоящий потенциал).

С.Г. Кара-Мурза уже писал о то, что даже сознательная атака правительства либерал-реформаторов на предприятия-общины, приказы о продаже социнфраструктуры, пропаганда рыночных отношений не привела к полному уничтожению таких предприятий и перерождению их в производства западного капиталистического типа. Предприятия-общины сохранили свои инфраструктуры в их базовой части, и только свернули их до лучших времен, дабы тогда полностью восстановить. И даже такие «полусвернувшиеся» предприятия общины служили спасением для очень многих людей, попавших в ловушку экономических реформ. Это понимали и руководители предприятий, некоторые из которых тоже пропитались общинным духом и считали, что предприятие обязано позаботиться о своих работниках.

Именно от них и пошел эксперимент по выдаче зарплаты продуктами, натурализация зарплаты. Он был следствием отчаянья: деньги ни на что не хватало, и имевшиеся деньги рачительные хозяйственники пускали на поддержание завода, а работникам предлагалось вместо зарплаты получить продукцию предприятия. Вряд ли они думали, что благодаря ему, если называть вещи своими именами, бывшие советские предприятия, так и не став капиталистическими, окончательно стали типами общины, действующей по законам экономики дара. Вспомним, что экономика дара практикует безденежный обмен внутри общины. Думаем, это процесс можно назвать коммунизацией предприятий (от латинского слова «коммуна» — община). В реальности это предприятие-община функционировало так. Человек работал на швейной фабрике, которая производила штаны. Он получал зарплату или ее часть этими самыми штанами. Несколько он брал себе, даже если они были не ахти какого качества, их можно было носить, например, в саду, тем самым уже имела место экономия семейного бюджета. Оставшиеся он выменивал у родственников и знакомых на нужные ему вещи, они ведь тоже работали на таких же предприятиях и получали зарплату продукцией. Например, он мог договориться с соседом, который работал на конверсионном предприятии, где производили утюги, и выменивал утюг на три пары штанов, которые полностью обеспечивали потребность в штанах у соседа и двух его сыновей. Или он мог подкинуть такие штаны бабушке-соседке для ее семейства, а она соглашалась посидеть с его ребенком, когда нужно. После этих актов обмена все равно оставалась малая часть, ее он мог продать на уличном рыке и уже выручить деньги. Перед нами типичное поведение крестьянина или ремесленника-общинника, который обеспечивает себя и семью своей продукцией, а часть продает.

Естественно, с точки зрения либерала это было архаизацией, отходом назад. Но если целью экономики считать не накопление богатств, как это делают либералы, а выживание в трудных условиях, как всегда считалось в традиционном обществе, то такая модель предприятий-коммун была чрезвычайно эффективной. С точки зрения социальной, а не денежной эффективности эти предприятия прекрасно выполняли свою задачу. Даже в худшие времена они сохранили, правда, уменьшив, собственные инфраструктуры: поликлиники и профилактории, где своих работников лечили бесплатно, свои детские сады и пионерские лагеря, где могли находиться также бесплатно дети работников, свои сельскохозяйственные отделения — теплицы с огурцами и помидорами, поля, засаженные картофелем, так что работники могли за символическую плату приобретать и продукты питания. Даже похороны умерших сотрудников осуществлялись за счет предприятия, в качестве помощи семье покойного. И это ведь только на официальном уровне, а были еще и неофициальные отношения в коллективе, и каждый член коллектива мог рассчитывать, что ему если надо — дадут взаймы, помогут перекопать огород, переехать на новую квартиру и т.д. Человек, сохранивший рабочее место, на таком заводе, даже получая зарплату продукцией, обеспечивал хотя бы по минимуму потребности свои и своей семьи, был более или менее социально и материально защищен. Человек же оказавшийся на улице и поплывший по волнам капиталистического рынка редко когда мог надеяться, что достигнет идеала капитализма — такой зарплаты, что ее хватит и на еду, и на квартиру, и на врачей, и на отдых, и на детей.

Подобные предприятия-коммуны не только доказали в 1990- годах свою экономическую состоятельность — разумеется по критериям общинной, а не капиталистической экономики, то есть умение обеспечивать необходимым своих работников, но — и на это мало обращают внимание! — они доказали, что могут существовать практически без государства. Финансирование со стороны государства, которое они получали в те годы, было столь ничтожным, что его вовсе можно было не принимать в расчет. Фактически эти предприятия существовали на условия самоокупаемости. Ничто им не мешало, в принципе, воспользоваться процессом приватизации, выкупить предприятие и сделать его собственностью трудового коллектива, чтобы затем, в точности как хозяйственные общины традиционного общества, на началах самоуправления самим строить производство и жизнь. Конечно, вряд ли это можно было сделать на крупных предприятиях, выпускающих самолеты или автомобили — и обмен тут затруднителен и сам дух промышленности ведет к рационализации механизации жизни и противоречит органическому духу общины. Но маленькие фабрики и мастерские вполне могли бы организоваться в такие хозяйственные общины — тогда сбылась бы мечта народников и славянофилов о переходе русской общины на уровень городского производства (отчасти она, конечно, сбылась в советских предприятиях с их социальной инфрастуктурой, но эти предприятия были государственными, а община строится на самоуправлении и социальном творчестве ее членов, тотальное подчинение государству ей противопоказано). За счет кооперации друг с другом такие предприятия могли бы создать особую область экономики, свободную и от духа тотального диктата госчиновника, и от «прелестей» капитализма. И лично я не сомневаюсь, что это была бы очень эффективная отрасль, так как подобные попытки предпринимались и уже давали хороший эффект. Мне известен провинциальный университет, который в самый разгар либерализации, когда преподаватели получали такие гроши, что уходили на рынок торговать турецким бельем, имея дипломы кандидатов наук, а студенты чуть не падали на лекциях в голодные обмороки, заключил договор с таким же умирающим пригородным совхозом (это была инициатива ректора, который сам был из крестьян и подходил к делу с крестьянской смекалкой, а не с переводным томом «Экономикса» в руках). По этому договору каждую осень студенты и преподаватели вуза снимались примерно на месяц с занятий и ехали в тот совхоз, где тогда катастрофически не хватало рабочих рук. Внешне это напоминало советские осенние «добровольно-принудительные» выезды «на картошку», только теперь это имело экономический смысл для каждого выезжающего лично да и для всех работников вуза (поэтому, например, преподаватели и студенты, обремененные семьями, уже не роптали как во «время оно»). Ведь в обмен на помощь совхоз по законам «экономики дара» поставлял учащимся и работникам этого вуза картошку, капусту, морковь, свеклу и т.д. по символической цене и в больших количествах (преподаватели и студенты заказывали себе и своим родственникам по три-четыре мешка картошки, чего хватало, чтоб худо-бедно пережить зиму). Кроме того, по льготным ценам овощи поставлялись в столовую университета. Самое интересное, что несмотря на мизерность цен, это приносило прибыль и совхозу, ведь иначе даже если бы как-нибудь собрали урожай, продавать его пришлось бы спекулянтам-перекупщикам, которые дали бы еще меньше. В принципе этот эксперимент мог бы и продолжиться. Мне думается, что помощь совхозу можно было оказывать не только рабочими руками, но и выездами лекторов, агитбригад, университет — мощный инструмент для повышения культурного уровня сельских жителей. А ведь отсутствие культурного досуга, духовных интересов во многом и ведет к нынешним язвам сельской жизни — беспробудному пьянству, бегству молодежи из села. Туда могли идти работать учителя — выпускники университета, сельские ребятам могли бы получить льготы при поступлении в данный вуз. Но ведь для всего этого была нужна свобода инициативы, а университет и совхоз — государственные учреждения, скованные чиновничьими инструкциями и приказами. Так это эксперимент и заглох.

Но думается, пережившие 1990-е такие предприятия все же и сегодня могут стать базой для развития форм общинной экономики.

4. Общинная самоорганизация садоводов

Без преувеличения огромную роль в выживании масс людей в годы шоковой терапии в России сыграли садоводческие загородные хозяйства, продукцией которых кормились безработные, малооплачиваемые работники умирающих предприятий, старики-пенсионеры. Но прежде чем рассматривать непосредственно самоорганизацию в их рамках, обратимся к их отличительным чертам.

Тип садоводства, ставший основой для выживания масс в годы реформ, возник в СССР достаточно поздно, в 1950-е-1960-е годы. Специалисты-социологи (например, И. Чеховских) отмечают, что первоначально в СССР воспроизводился тот тип дачного хозяйства, который сложился до революции в среде высших и средних слоев общества. Подражая аристократам, которые летом выезжали на отдых в свое деревенское имение, представители дореволюционного "среднего класса" тоже либо покупали, либо арендовали специальные дачные домики за городом. Живя в них, они просто отдыхали и никакими сельхозработами не занимались. После революции такие дачные поселки были экспроприированы государством и превратились в места для отдыха партийной советской элиты. Советские граждане, не принадлежащие к элите, могли также арендовать на лето домики, рангом пониже, не такие комфортные, но тоже предназначенные для отдыха.

Пригородные участки, предназначенные для выращивания на них овощей для личного питания стали предоставлять гражданам в первые послевоенные годы (специалисты объясняют это тем, что в голодные годы люди хоть так могли поправить свой рацион, однако, думается, здесь сыграла роль и тоска бывших крестьян по «земле»). В 1960-е годы разрешили строить на них маленькие, нестационарные домики. Так и сформировалось явление, которые до сих пор у большинства населения называется «дача» (хотя к даче классической оно отношения не имеет, скорее оно восходит к крестьянскому огороду). Садовые участки распределялись предприятиями среди своих работников. Предприятие оплачивало все расходы: электрификацию, водопровод, телефонизацию, охрану. Это был тоже «дар» предприятия, как и обслуживание в ведомственной поликлинике, отдых в профилактории предприятия, на который работник должен был ответить своим «даром» — хорошим трудом на предприятии. Своеобразный традиционный дарообмеен существовал и среди садоводов, объединенных в товарищества и живших дачными поселками. Характер ритуала приобрела привычка делиться с соседями продуктами труда — плодами урожая, что сплачивало коллектив, люди помогали друг другу при строительстве дач, посильно участвовали в работах, которые требовали большей частью специалистов (электрификация, проведение дороги).

Эти садовые хозяйства, объединенные в товарищества, помогли выжить огромному количеству людей в тяжелые 1990-е годы. Малооплачиваемые работники, а то и безработные проводили месяцы, а то и почти круглый год на дачах, выращивали овощи, которыми затем питалась вся семья. Как замечает И. Чеховская: «Последний российский экономический кризис 1998 года продемонстрировал практическую обоснованность ориентации на самообеспечение: на фоне всеобщей паники дачники, у которых была “своя” картошка и т.д., оставались относительно спокойными. В очередях можно было услышать: “На дачу, что ли, уехать и там пересидеть?». Конечно, с точки зрения капиталистической экономики дачи были и остаются нерентабельными, дешевле купить ту же продукцию на рынке. Но как отмечает тот же специалист: «У многих дачевладельцев нет альтернативы: на основном рабочем месте либо не платят зарплату, либо она очень мала, либо человек вовсе безработный. Те самые деньги, на которые дешевле купить, просто негде заработать».

Усилилась взаимопомощь среди садоводов. Противостоя налетам бомжей и люмпенов, которые воровали заготовленную продукцию, садоводы сами организовывали совместное патрулирование дачных поселков. Высокая способность к самоорганизации проявилась и в создании общественных организаций, защищающих права садоводов, и в успешности этой борьбы. Например, повсеместно садоводам удавалось добиться льгот для себя на пригородном транспорте, что для них было жизненно важно.

Другой пример такой самоорганизации — объединение в кооперативы садоводческих хозяйств, возникших уже в 1990-е. В эпоху реформ многие предприятия, переживающие кризис, уже не могли оплачивать нужды садоводческих хозяйств работников. Садоводы стали создавать кооперативы или товарищества, своеобразные общины, осознавая выгоды, которые несет объединение средств и усилий. Члены такого кооператива выбирают правление и осуществляют взносы, на которые возводятся строения общего пользования (например, дом сторожа), проводятся в дачный поселок водопровод, электричество, строятся дороги, проводятся мелиоративные работы, оплачивается охрана. Это своеобразный аналог «помочи», то есть общественных работ в крестьянской общине, только члены кооператива не могут сами электрифицировать дачный поселок, для этого нужны специалисты, но они их совместно нанимают. Теперь уже кооператив, а не завод предоставляет садоводам все необходимые и даже комфортные условия (электричество, газ, телефон), а садоводы осуществляют денежный аналог ответного дара — «помочи». Кроме того, поселок сам по себе постепенно становится маленьким «миром» и в нем осуществляется взаимопомощь на основе «экономики дара» между самими садоводами (обмен продукцией, помощь при постройке дома, в работе на участке т.д.).

Казалось бы, со стремлением к общинной самоорганизации у садоводов контрастирует популярное среди них требование передать участки в частную собственность. Однако само понимание частной собственности у них весьма своеобразное, сильно отличающееся от классического либерального понимания. Если либеральное понимание предполагает, прежде всего, превращение приватизированной земли в товар, рыночные спекуляции с землей, то садоводы вкладывают в термин «частная собственность» иной смысл — собственность семьи и рода, которая не может быть отчуждена государством. Напротив, к земельным спекуляциям они настроены отрицательно, поскольку убеждены, что земля дана для того, чтоб ее обрабатывать. Среди садоводов распространены свойственные для крестьян-общинников ценности любви и уважения к сельскохозяйственному труду, презрения к отлыниванию от этого труда, «легкому» зарабатыванию денег. Типичное поведение частного собственника на землю, широко распространенное на Западе — консервирование земельных участков на длительный период, пока они растут в цене, вызовет у них, безусловно, возмущение. Можно предположить, что когда земля, действительно, станет частной собственностью и в садоводческом хозяйстве появится член хозяйства, который купил землю, но ее не обрабатывает, реакция его соседей, типичных советских общинных садоводов, будет негативной. Его не просто покроют позором за то, что его земля стоит неухоженной, без сомнений, начнутся попытки отторгнуть у него эту землю, самовольно занять ее, использовать для своих нужд…

Думается, процесс передачи земли в частную собственность, который начнется уже скоро, отрезвит садоводов, и покажет им, что они просто не понимали, что их ждет, и тогда мы столкнемся с мощным и организованным движением против приватизации земли.


5. Общинная самоорганизация среди рыночных торговцев.

1990-е годы были годами расцвета мелкой продуктовой торговли, центрами которой становились уличные рынки, сначала стихийно возникавшие у дорого, у остановок, затем превратившиеся в легальные, обзаведшиеся собственными строениями. На них можно было купить основные продукты питания: мясо, колбасы, хлебные изделия, масло, фрукты гораздо дешевле, чем в государственных и частных магазинах. Просуществовали они до начала 2000-х, когда стали вытесняться сетями супермаркетов, хотя кое где они существуют до сих пор4.

Персонал этих рынков формировался из тех, кто остался без работы после закрытия предприятия, или сам ушел из-за грошовой зарплаты, которую зачастую еще и не платили. Российские либералы любят именовать торговцев этих рынков «пионерами капитализма», «инициативными людьми», которые в отличии от «совков», не желали ждать «милости от государства» и взяли судьбу в свои руки. Однако это ни на чем не основанные идеологические ярлыки, связанные с тем, что наши либералы мыслят в рамках абстрактных, оторванных от жизни конструкций, вычитанных из книг и журналов по экономике. В действительности имеющиеся социологические исследования функционирования таких рынков, показывают, что торговцы, которые по отдельности были включены в капиталистические отношения, потому что был наемными работниками, при этом друг с другом стихийно организовывали своеобразные общины, которые регулировали их взаимоотношения, перераспределяли прибыль из соображений экономической безопасности для всех. Такие общины, будучи неофициальными и даже не имеющими собственного имени (торговцы называли их просто «наш рынок», «весь рынок») могли выступать как коллективный субъект по отношению к официальной администрации рынка (например, когда община хотела исключить из своих рядов торговца, который с точки зрения администрации никаких нарушений не совершал).

В своем обзоре функционирования таких общин торговцев, мы будем опираться на найденную нами в Интернете работу Ирины Ивлевой «Уличный рынок: среда петербургских торговцев» (http://www.indepsocres.spb.ru/sbornik9/9_ivlev.htm). Несмотря на то, что она использовала материал, собранный в среде торговцев Санкт-Петербурга, сама исследователь признает, что структура и неписанные обычаи этих рынков в разных регионах схожи и ее выводы могут быть распространены на российские рынки такого рода вообще (и наши личные наблюдения, касающиеся таких же рынков Уфы, это подтверждают).

Торговцы таких рынков являются либо «хозяевами», то есть владельцами товара, либо наемными продавцами, которые торгуют товаром «хозяина». Торговцы в основном — женщины от 20 до 50 лет, то есть в возрасте, когда у них есть несовершеннолетние дети. Многие — матери-одиночки, у многих — мужья спились, утеряли человеческий облик, у многих — мужья работники предприятий, где деньги не платят: «Большинство вечерних торговцев (то есть продавцов, торгующих вечером — Р.В.) это женщины с “несложившейся судьбой” — разведенные, матери-одиночки, вдовы, вынужденные взять на себя роль кормильца в семье. Таким образом, вечерней торговлей занимаются в большинстве своем представители семей, причисляемых к социально-незащищенным группам». Мужчины в основном работают на рынке грузчиками, или помогают женщинам приносить и уносить товар (это делают, как правило, родственники: мужья, сыновья).

Главным мотивом женщин, становящихся торговками, является не получение прибыли, а выживание, обеспечение семьи и детей (хотя иногда эта мотивировка двусмысленна, некоторые из торговок получают пенсии, выплаты за детей, так что речь идет не о буквальном выживании, а о стабилизации материального положения). Ивлева характеризует сообщество таких торговок как «материнское сообщество: «Эта категория выбрана для характеристики сообщества потому, что большинство его представительниц обладает материнским статусом, занимает позицию “работающей матери” и дискурсивно акцентирует статус матери и ценности материнства»»

Оно имеет свои особые правила, которые не спущены «сверху», не записаны в уставе рынка, а сформировались стихийно, в ходе образования рыночной торговли и во многом связаны со стремлением к общинной взаимопомощи. К этим правилам относятся запреты на демпинговые цены (то есть на цены, сильно заниженные, по отношению к ценам соседей), на откровенную конкуренцию за покупателя (торговцы называют это «перебивать торговлю», то есть «предлагать свой товар, когда покупатель собирается купить такой же продукт у соседа»), на отказ делать скидку при покупке товара «своим», торговцем того же рынка. Нарушение этих трех базовых правил влечет за собой суровое наказание: изгнание из сообщества торговцев данного рынка, причем, перед нами типичный «суд общины», так как речь идет о решении всего собрания торговцев, а не о решении администрации, которая вынуждена признать это решения, если не хочет конфликта с сообществом торговцев. Существуют и другие правила, нарушения которых не наказываются столь сурово, за ними следует лишь моральное осуждение, но если таких нарушений накопится большое количество, то существование такого торговца на рынке станет невыносимым, его подвергнут настоящему моральному террору и он уйдет сам. К правилам этого рода относятся требование приглядеть за товаром, когда сосед отлучился по каким-либо делам, например, пообедать, и даже торговать за соседа, кладя деньги в его кассу; готовность всегда разменять деньги соседу, подсказать покупателю: где продают нужный ему товар. Существуют и чисто моральные правила: мелкая помощь детям — беспризорникам, постоянно находящимся на рынке. Например, торговки угощают их фруктами, дают хлеб или другие продукты, которым торгуют (Ивлева связывает это с субкультурой материнского сообщества, где требуется подчеркивать свой статус матери, заботящейся о детях). Среди торговок петербургского рынка, который исследовала Ивлева, существует запрет на продажу детям-беспризорникам спичек и полиэтиленовых мешков (дабы препятствовать курению и токсикомании среди них). Надо полагать, что подобные запреты существуют и на других рынках.

Взаимопомощь среди торговцев выражается и в том, что они объединяются в целях безопасности, когда уходят поздно вечером (то есть если их некому проводить, расходятся небольшими группами). Можно к этому добавить личное наблюдение автора, мне известен случай, касающийся такого же уфимского рынка: после смерти одной из торговок, ее коллеги собрали деньги и принесли их родственникам покойной, дабы помочь покрыть похоронные расходы, кроме того, они бесплатно распродали оставшийся ее товар и тоже вернули деньги родственникам. Как было понятно из их слов, это — не единичный случай, а тоже правило, они считали нормальным помочь, как они выражались, «от всего нашего рынка».

Ивлева отмечает, что подобные обычаи, особенно существование доверия среди торговцев противоречат принципу конкуренции. Показательно, что торговцы в случае выбора между либерально-буржуазной конкуренцией и общинной взаимопомощью выбирают второе: «в среде торговцев формируются особые механизмы блокирования негативных последствий конкуренции, способные разрушить группу». Ивлева, правда, оговаривается, что конкуренция тоже присутствует, поэтому на рынке нет стойких дружеских отношений, но она введена в определенные рамки, так как прибыль здесь является не главным мотивом: «Представители сообщества ставят своей основной целью решение проблемы выживания. Принцип “безопасность прежде всего” реализуется посредством оказания взаимной помощи членами сообщества в процессе избегания рисков (угрозы жизни, имуществу и т.п.».

Ивлева называет такую форму хозяйственной деятельности «моральной экономикой». На самом деле перед нами более или менее типичный случай небуржуазной, общинной экономики, широко распространенной в традиционном обществе и как видим, сохранившейся в России до сих пор и даже приспособившейся к условиям «дикого капитализма». Это объединение торговцев, основанное на ограничение конкуренции, взаимопомощи, идеологическом обосновании деятельности и направленное не на обогащение, а на поддержание примерно одинакового гарантированного уровня материального достатка у всех членов общины. Черты этого сообщества напоминают средневековые западные гильдии или цеха торговцев, русскую артель коробейников и т.д. Так, П. А. Кропоткин отмечал такие же обычаи средневековых цехов: самоуправление, братство между членами, взаимопомощь. Важно замечание Кропоткина, что гильдии средневековых торговцев в первую очередь стремились обеспечить товарами горожан своего собственного города и свою собственную гильдию, а затем уж всех остальных, «случайных людей». Ивлева отмечает, что и торговцы на уличных рынках из толпы покупателей выделяют «своих» (постоянных покупателей, знакомых и родственников, просто тех, кто им понравился и хорошо к ним отнесся) и продают им товар по сниженной цене, не как всем остальным. Наши наблюдения показывают, что «своим» торговцы могут даже указать на плохое качество того или иного товара (хотя это им и невыгодно, такой товар нужно поскорее продать). Есть случаи, когда торговцы берут у своих покупателей номера телефонов и обзванивают их, приглашая купить хорошее и свежее мясо. Что же касается того, что таким «своим» торговкам с того же рынка предписывается продавать дешевле под страхом изгнания с рынка, мы уже упоминали.

Удивительно, что выброшенные на произвол рыночной стихии советские люди, бывшие инженеры, рабочие, учителя, медики, видимо, следуя некоему архетипу, стихийно создали типичный институт небуржуазной, общинной экономики.


6. Общинная самоорганизация родственников

В 1990- е годы в России возникает семейное производство, и в городе, и на селе. В городе это мелкие торговые фирмы или мелкие производства, которые не только принадлежали определенной семье, но и в которых в основном трудились члены этой семьи. Как правило, они не давали больших доходов и работали на «самосохранение семьи». На селе такие хозяйства зачастую воспринимались как фермерские и «капиталистические», хотя настоящий сельский буржуа-фермер использует наемный труд — труд сельского пролетария — батрака, а здесь мы имеем дело с совместным трудом членов семьи, то есть маленькой, элементарной общиной. Однако такого рода семейные предприятия в России не стали массовым явлением. Набольшее распространение получила потребительская сеть, включающая в себя домохозяйства родственников. Этот вид общинной самоорганизации хорошо изучен современными социологами. Включают они в себя не обязательно близких родственников, хотя, как правило, обязательной является сеть между пожилыми родителями и детьми, имеющими собственные семьи. Входят в сеть не по принципу близости родства, а по принципу симпатии и обязательности члена сети в плане исполнения ее правил. В случае если член сети является близким родственником, но не отвечает даром на дар (то есть услугой на услугу) и является только реципиентом, его исключат из сети, не сделав снисхождения (естественно, на помощь между родителями и детьми это не распространяется). В сеть могут входить и друзья, многие из которых фактически становятся почти родственниками и имеют те же права.

Такая сеть создается с целью гарантировать своему члену минимальный достойный уровень жизни. Скажем, она может предоставлять ему деньги взаймы, давать продукты, лекарства, просто услуги (по уходу за ребенком, помощи при ремонте, строительстве дачного дома и т.д.). На первый взгляд перед нами какие-то обыденные ситуации, которые и не заслуживают внимания, но специалисты в области социологии экономики утверждают, что такой дарообмен услугами, продуктами и деньгами способен сыграть значительную роль в выживании масс людей в кризисное время. Так, социолог экономики О. В. Лылова отмечает, что в годы реформ жители села в силу регулярной невыплаты зарплаты вообще оказались за бортом «товарной экономики» и выживали единственно за счет взаимопомощи родственников, так называемой «семейной экономики дара»: «Поскольку поступления из официальных источников (доля зарплат, социальных трансфертов) составляют все меньшую и меньшую часть в совокупных располагаемых ресурсах сельской семьи, а поддержание достойного уровня жизни зависит в основном от экономической активности ее взрослых членов, сельские домохозяйства все более уходят в сферу неформальных отношений и неформальной семейной экономики. Сегодня их можно рассматривать уже не столько как потребительскую, но в основном как производственную единицу, функционирующую по законам семейной экономики. Для такого хозяйства характерны не погоня за прибылью, а поддержание жизнедеятельности семьи, использование при этом всех доступных ресурсов, которые делают ее независимой от нестабильной внешней экономической среды, помогают сохранить материальный и социальный статус» (О. В. Лылова «Неформальная взаимопомощь в сельском сообществе»). Так традиционной стала помощь со стороны взрослых детей пожилым родителям и наоборот. Помощь эта осуществляется по законам «экономики дара», причем, в качестве дара здесь выступают деньги. Пенсионеры — единственная социальная группа на селе, которая получает какие никакие, а деньги (с распадом колхозов и совхозов многие люди в работоспособном возрасте остались без постоянного места работы и живут натуральным хозяйством). Большую часть пенсии они отдают детям, а те обеспечивают их продуктами со своего огорода, обрабатывают огород родителей, запасают корм для скота, делают домашние заготовки и т.д. Повторим, что деньги здесь является не всеобщим эквивалентом товаров, как это бывает в рыночной экономике, а именно даром, и как требует экономика дара, никто специально не оговаривает, что за такую сумму нужно обработать такую часть огорода, это вопрос решается на основе молчаливых договоренностей. Такие же формы взаимопомощи существуют и в городе. Однако специалисты отмечают, что если в селе дарообмен чаще всего происходит в форме обмена натуральными продуктами, то в городе — в форме обмена деньгами. (С. Барсукова «Сетевая помощь российских домохозяйств: теория и практика экономики дара»). Причем, основными участниками дарообмена между родственниками и друзьями являются женщины и в случае сетевой взаимопомощи родственников, взаимопомощь наиболее интенсивна по женской линии (например, мать и дочь).

Повторим, что на первый взгляд речь идет о бытовом и не имеющем большого значения феномене: профессиональные экономисты, любящие рассуждать о ценах на нефть и акциях крупных компаний, вероятно, поморщатся, если с ними заговорить о помощи родителям со стороны молодых семей, да еще и в натуральной форме. Однако в совокупности это огромный пласт реальной экономики в России, позволяющий выживать и существовать миллионам людей (прежде всего, мало защищенным слоям — пенсионерам, студентам, инвалидам и их родственникам). Фактически в Росси нет ни одной семьи, которая бы не была бы вовлечена в такие сети взаимопомощи родственников и большинство осознают важность такого рода хозяйства. По данным Лыловой на селе 74% опрошенных жителей выступили за сохранение таких сетей, а еще 24% — за их расширение.


7. Общинная самоорганизация среди соседей

Соседская община на селе распалась в России вместе с традиционной русской поземельной общиной, что однако не означает, что исчезла взаимопомощь между соседями, просто исчезли общинные механизмы самоуправления. В городе она распалась еще раньше. В первые советские годы были попытки создания деревенских советов на селе и районных, домовых, подъездных советов в городе, которые по сути были такими же территориальными соседскими общинами, но развитие государственного контроля прервало этот процесс. К 1980-м годам и на селе и в городе общинная самоорганизация соседей чаще всего исчерпывалась объединением в сети взаимопомощи по принципу личной симпатии. Редкостью были совместные работы (например, по уборке общественной территории, прилежащей к домам, или совместная, по графику, уборка подъездов). Особенно велико было отчуждение в городах, где соседи часто не знали друг друга. Но в 1990- годы, наряду с ростом страхов, подозрительности и даже агрессивности жильцов городских квартир по отношению друг к другу, возникают и ростки общинной самоорганизации. Поскольку резко ухудшилась криминальная обстановка в городах, соседи стали объединять усилия для покупок подъездных дверей, домофонов, кодовых замков, дверей-перегородок. Во второй половине 1990-х, когда террористы взрывали в Москве дома, жители организовывали добровольные дружины, которые патрулировали территорию возле дома, сообщали в милицию о подозрительных личностях. По сообщениям СМИ однажды такой дружине в Рязани удалось предотвратить теракт (террористы под видом бизнесменов привезли мешки со взрывчаткой и выгрузили их в подвальное складское помещение, принадлежавшее частной фирме, но бдительные дружинники успели вызвать милицию). Соседская взаимопомощь не ограничивается кругом жильцов: известны случаи, когда жители какого-либо подъезда подкармливали бомжей, разрешали им ночевать на лестнице или в подвале с условием «хорошего поведения». Гораздо реже, но тоже случаются прецеденты ремонта дома или подъезда на собранные жильцами деньги или усилиями жильцов. Кстати, принятый недавно закон о ТСЖ (товариществах собственников жилья) открывает свободу для такой инициативы. Очевидно, что взяв часть коммунальных услуг (например, уборку территории, подъезда, ремонт) на свои плечи, товарищество жильцов получит возможность меньше платить представителям коммунальных служб. Вообще возрождение соседских самоуправляющихся общин — один из вариантов хотя бы частичного освобождения от пут городского «коммунального чиновнического аппарата», непомерно разросшегося в последние годы.


8. Землячества

В годы перестройки и либерализации началась массовая миграция на территории бывшего СССР. Люди переезжали в большие города, приезжали из ближнего зарубежья. Адаптацию и жизнь на новом месте облегчало землячество — общинная самоорганизация по принципу общности происхождения. Землячества существовали в России всегда, прежде всего, в среде студентов и в армии. Однако в 1990-е годы они стали массовым общественным явлением, приобрели официальный статус, превратившись в общественные организации.

Обычно обращают внимание лишь на землячества, так называемых «лиц кавказской национальности» (армян, грузин, азербайджанцев) в российских мегаполисах (Москве и Санкт-Петербурге). Но это только верхушка айсберга. Движение землячеств представлено сотнями землячеств, существующих практически во всех российских городах. В Москве есть землячества практически всех сколько-нибудь крупных городов Росси (не говоря уже о землячествах выходцев из ближнего зарубежья) — бывших новосибирцев, рязанцев, пермяков, уфимцев, казанцев и т.д. (Московская ассоциация землячеств объединяет пока около 20 землячеств, но это, конечно, только малая их доля, что же касается национально-культурных автономий, которые являются землячествами, но с национальным оттенком, то их в Москве зарегистрировано около 150). В своих уставах, опубликованных в Интернете, землячества не скрывают, что создаются для широкой всесторонней взаимопомощи. Она состоит в материальной поддержке земляков в виде единовременных денежных выплат (матпомощь), устройстве земляков на работу, оказание бесплатных медицинских, юридических услуг со стороны других земляков, учреждение стипендий для талантливых студентов-земляков. Создаются клубы по интересам, детские секции, женские клубы. Проводятся культурные мероприятия (концерты, выставки). В случае национальных землячеств создаются школы с преподаванием на родном языке, курсы по изучению родного языка, газеты и даже радиоканалы на родном языке. Землячества выступают в защиту своих членов в случае агрессии, милицейского произвола. Естественно, взамен от земляка ожидается активное участие в делах землячества, готовность к ответной взаимопомощи, высокая коммуникабельность.

Финансовые фонды землячеств формируются за счет членских взносов, финансирования со стороны предприятий и частных фирм, расположенных на малой родине, или принадлежащих либо руководимых «земляками». Часто землячества возглавляются знаменитыми «земляками» - артистами, политиками, бизнесменами, которые при помощи своего положения или связей могут лоббировать интересы «земляков» в государственных или бизнес-структурах.

Существование землячеств удобного и выгодно не только их членам, но и государственным органам. Большинство землячеств так или иначе контролируют поведение своих членов и исповедуют принцип «коллективной ответственности», то есть готовы нести ответственность за своих членов. Поэтому государственным органам достаточно переговоров с руководством землячества, чтоб добиться чего-либо от его членов


9. Заключение

Можно привести еще множество примеров общиной самоорганизации и взаимопомощи, которая как бы явилась из-под спуда в 1990-е годы и удержала людей на поверхности в тяжелейшие годы реформ. Но мы не стремились к исчерпывающему описанию этого феномена, мы хотели лишь поставить эту проблему. В то время как правительство и выше руководство страны, следуя идеологическим догмам, пытается искусственно создать структуры малого и среднего бизнеса, естественным образом у нас сформировалась целая сфера экономики и жизни на основе общинных принципов, притом вполне соответствующая традиционным российским ценностям. Сфера настолько чуждая и непонятная западническому государству и капиталистическому сообществу, что ее просто не замечают, в то время как она вполне эффективно выполняет свои задачи, прежде всего, по подержанию достаточного уровня благосостояния своих участников. Защита общины, всемерное развитие общинных институтов — все это могло бы объединить разные крылья патриотической оппозиции — истинных консерваторов, наследников линии славянофилов, и представителей «русского коммунизма». Ведь как замечал еще А. И. Герцен, социализм у нас в России объединяет и правых и левых. Можно к этому лишь добавить, что это наш русский, общинный социализм.


Р. Вахитов, кандидат философских наук,

г. Уфа

1 — хотя скотина была и личной, в определенной степени она была продолжением общинной собственности, ведь без общинного сена, «дарованного» каждому крестьянину, скот этот не выжил бы

2 — в некоторых прошлых своих работах («Община и эгоизм», «Выбор патриота», «СССР — проект выживания») автор этих строк объяснял взаимопомощь между общинниками только тяжелыми условиями их существования, которые заставляют объединяться даже эгоистов. Признавая определенную правоту этого утверждения, теперь я все же отказался от ошибочной его абсолютизации. Дело не только, в тяжелых внешних условиях (плохой климат, скудные почвы), ведь человек — не животное, он еще и социальное существо и его производство подчиняется не природным, а социальным законам, в том числе и законам экономики дара.

3 — см. напр. С. Г. Кара-Мурза «Советская цивилизация»

4 — Такие же рынки, только вещевые, где продавались дешевые, привезенные из Азии вещи, появились в зданиях остановившихся заводов и фабрик, особенности их бытия примерно совпадают с описанными ниже особенностям продуктовых рынков

20