Борис Орехов — «Записные книжки» С. Довлатова и «Записи и выписки» М. Гаспарова

Орехов Б.В. «Записные книжки» С. Довлатова и «Записи и выписки» М. Гаспарова: жанровые особенности в аспекте структуры и прагматики // Довлатовские чтения: Материалы Всероссийской научно-практической конференции. — Уфа: Изд-во Филиала ГОУ ВПО «Московский государственный гуманитарный университет имени М.А. Шолохова», 2007. — С.51—55.

Рецензия Е. Перемышлева на «Записные книжки» начинается с цитирования античного текста: «Однажды его посвящали в таинства орфиков, и жрец сказал, что посвящённых в Аиде ожидают всякие

блага, на что Антисфен возразил: „Почему же ты не умираешь?“ Будто записано совсем недавно. Жизнеописание древнегреческого философа-киника напоминает довлатовскую прозу» [Перемышлев, 178]. Эта тонко уловленная древняя параллель собранию коротких текстов Довлатова открывает в читательском восприятии для «Записных книжек» новое измерение, дающее дополнительное основание для их сравнения с ещё одной уникальной книгой последних лет: «Записями и выписками» выдающегося филолога-античника (по первой специальности) М. Л. Гаспарова. Уникальный специалист в области классической филологии М. Л. Гаспаров в небольшом предисловии к своим «записным книжкам» сам ссылается на опыт древних авторов: «Запомнить мне обычно хочется то же, что и старинным книжникам, которых я люблю: Элиану, Плутарху или Авлу Геллию» [Гаспаров, 6]. Ухватившись за это наблюдение было бы соблазнительно возвести сочинения Довлатова и Гаспарова к общему античному источнику. Разумеется, такое решение следует счесть поспешным и даже неправильным. Слишком длительная традиция состоялась для жанра в европейской и русской литературе, чтобы мгновенно исключить то, что разделяет классическую древность и современность. В рецензии уже на книгу Гаспарова контекст расширяется вскользь всего несколькими именами, к которым можно сходу добавить весьма внушительный список. Примечательно, что уже здесь рецензируемая книга появляется в одном контексте с сочинением Довлатова: «Почитающие как классику жанра записные книжки Чехова, Ильфа, Довлатова или, допустим, Венедикта Ерофеева сочтут, вероятно, гаспаровские маргиналии скучноватыми: чересчур много филологии, а вот шуток как раз маловато» [Князев]. В данном случае любопытно прежде всего то, что и в случае с Гаспаровым, и в случае с Довлатовым античные истоки жанра осознаются как живые, хотя и не определяют с обязательностью генезис жанра.

В случае с Гаспаровым вопрос о жанре его книги вызвал особенную пестроту высказываний. «Жанр этой замечательной книги определить трудно, ибо она сама себе жанр» [Рубинштейн]. «Как это часто бывает, главное достоинство „Записок и выписок“ как раз в том, что книга не вписывается в рамки жанра» [Спиваков] "В том «Записей и выписок» М. Л. Гаспаров успел вставить отзыв на публикацию журнального варианта в «Новом литературном обозрении»: «Из письма О.Ронена: Сегодня на устном магистерском экзамене нашу аспирантку-древнерусистску (монголку) спросили: а что вы читали последнее из современной русской литературы? Она ответила: „Записи и выписки“.

— К какому жанру, по-вашему, это произведение принадлежит? — Она (неуверенно): Пчела?» «Пчела» — это, конечно, слишком. Хотя определить жанр книги М. Л. Гаспарова в самом деле трудно" [Чередниченко]. То, что вопрос о жанре так настойчиво поднимается в связи с книгой Гаспарова, имеет, на наш взгляд (помимо прочего), основание и в прагматике. Гаспаров — выдающийся литературовед, опытный интерпрететатор, продемонстрировавший своё мастерство на анализе поэтических текстов. Необычный текст, подписанный его именем, срабатывает как сигнал наличия некой интерпретаторской загадки, понимание специфики которой доступно лишь приобщённым к филологическому сообществу. Специфика её состоит во встраивании книги в соответствующую традицию. Задача дополнительно усложняется тем, что блестящий эрудит Гаспаров, как доподлинно известно, прекрасно знаком с очень многими традициями. Такая задача вряд ли могла привидеться в книге Довлатова. Связано это, разумеется, не с оценкой эрудиции Довлатова, а с тем, что стиль писателя принципиально ориентирован на внешнюю простоту: отсутствие метафоричности или других способов усложнённости языка, бытовая тематика. Такая установка как будто не предполагает игры с читателем в ребусы. В смысле указанных черт стиля Довлатов тоже может быть сопоставлен Гаспаровым, который был известен чёткостью слога научных работ, избавленных от не слишком понятных терминов и написанныз предельно доступным языком. По воспоминаниям Романа Лейбова, «М. Л. Гаспаров, укоряя меня за обилие варваризмов в одной статье, говорил, что долго не понимал смысла слова „дискурс“ и не мог добиться более или менее внятного объяснения от коллег, но потом начал заменять при чтении это слово словом „болтовня“. Тут-то все встало на свои места» [Лейбов].

Итак, книги Довлатова и Гаспарова могут быть сопоставлены по названию. «Запис-» присутствует в обоих случаях. Причём у Гаспарова можно наблюдать морфологическую асимметрию: «Записи и выписки». Эта вряд ли не подразумевавшаяся особенность приводит к частым ошибкам (поиск по блогам Яндекса даёт около сотни случаев воспроизведения названия книги как «Записки и выписки»). Можно предположить, что Довлатов как раз постарался бы избежать такой кажущейся неловкости.

Книги Довлатова и Гаспарова могут быть сопоставлены по эпохе создания. В обеих книгах есть маркированные для ощущения приближенности к настоящему упоминания компьютеров и прочих электронных технологий. Ср. название второй части довлатовского

произведения «Соло на IBM» и след. пассаж у Гаспарова: «А. Устинов рассказывал: еще до Интернета американские слависты организовали общую сеть e-mail для профессиональных справок. Сразу поступили два запроса: откуда это: „Мы все глядим в Наполеоны“ и „Одна, но пламенная страсть“?» [Гаспаров, 136]. Книги Довлатова и Гаспарова могут быть сопоставлены по простоте и ясности стиля. Наконец, и то, и другое произведение напоминает реципиентам античные образцы жанра.

Но различного у них всё же больше. И эти различия помогают лучше усвоить специфику каждого из текстов. «В обращении к читателям М. Л. Гаспаров ссылается на старинных книжников (Авла Геллия, Плутарха), записывавших интересные словесные выражения и случаи из прошлого. Однако те не располагали поучительные и забавные анекдоты в алфавитном порядке и, похоже, вообще не заботились о жесткой композиции целого» [Чередниченко]. Действительно, алфавитная запись, использованная в «Записях и выписках» подразумевает предельную (в случае с Гаспаровым уместно будет сказать «риторическую») структурированность и ситематизированность. Ирония в том, что в качестве основания для систематизации избран не тематический, а алфавитный принцип. Построенный по алфавитному принципу словарь, представляющий собой совокупность слов одного языка (их общее свойство), но расположенных во внешнем по отношению к их сущностным связям алфавитном порядке, являет яркий пример системы, в которой взаимообусловленность соседних частей (словарных статей) стремится к нулю. Таким образом, подчёркнутая фрагментарность заставляет делать читателей уже совсем парадоксальные заявления: «Очень хочется назвать „Записи и выписки“ М. Л. Гаспарова постмодернистским романом» [Спиваков]. При известном резко критическом отношении Гаспарова к постмодернистским веяниям такое прочтение звучит вызывающе. Диалектика фрагментарности и систематичности, кроящаяся в самом несовершенстве научного метода, хорошо осознававшегося Гаспаровым, становится у учёного конструктивным композиционным принципом.

У Довлатова внешне выраженная классификация текстов, составляющих «Записные книжки», отсутствует. Большей частью это наброски к будущим законченным сюжетным произведениям, квинтэссенция довлатовского метода точечной иронии. Цитировавшийся Е. Перемышлев признаётся, что «в чистом виде» наблюдения Довлатова над забавными ситуациями ему интереснее развёрнутых художественных произведений: «Зато повести и романы

Довлатова, признаться, не люблю. именно потому не люблю, что они — те же анекдоты, но вставленные в искусственную схему» [Перемышлев, 179].

Эта главная, на наш взгляд, структурная черта, различающая две внешне сходные книги, объясняется тем, что в одном случае перед нами текст писателя, опирающегося на интуитивные схемы расположения материала, а в другом — учёного, всегда позиционировавшего себя именно в этом качестве (ср. воспоминание В. Непомнящего: «Вот мой однокашник, академик Михаил Гаспаров, — он уже тогда и вел себя, и выглядел как настоящий ученый» [Непомнящий]). Эта дихотомия писатель/учёный, проявленная на текстовом уровне, даёт ключ к решению проблемы жанра «Записей и выписок», а особенно ясно становится видна при сравнении с близкими к «Записям и выпискам» по многим параметрам «Записными книжками» Довлатова.

Литература

Гаспаров — Гаспаров М. Л. Записи и выписки. — М., 2001.
Князев — Князев С. Продолжение науки другими средствами [Электронный документ] // Петербургский книжный вестник On-line. — http://www.bookman.spb.ru/14/gasp/gasp.htm.
Лейбов — Лейбов Р. Бессрочная ссылка. Выпуск от 18 мая 1998 года [Электронный документ] // http://old.russ.ru/ssylka/98–05–18.htm
Непонящий — Между корыстью и совестью: Интервью с литературоведом Валентином Непомнящим [Электронный документ] // Русская линия. — 28.01.2003. — http://www.rusk.ru/st.php?idar=6859
Перемышлев — Перемышлев Е. [рец.:] Сергей Довлатов. Записные книжки. — СПб., «Искусство», 1992 // Октябрь. — 1993. — №9. — С. 178–180.
Рубинштейн — Рубинштейн Л. Классик и современник [Электронный документ] // Стенгазета. — http://dev.stengazeta.net/article.html?article=685.
Спиваков — Спиваков М. Апория Гаспарова [Электронный документ] // Топос. Литературно-философский журнал. — http://topos.ru/article/926.
Чередниченко — Чередниченко Т. [На «Записи и выписки» Гаспарова] [Электронный документ] // http://www.guelman.ru/slava/zapis/chered.htm