head
Филология
Philologia
Главная · Карта. Поиск · Параллельный корпус переводов «Слова о полку Игореве» · Поэтика Аристотеля · Personalia ·
· Семинар «Третье литературоведение» · «Диалог. Карнавал. Хронотоп» · Филологическая библиотека · Евразийские первоисточники ·
· «Назировский архив» · Лента филологических новостей · Аккадизатор · Транслитер · TeX · О слове «Невменандр» ·
Филология. Лингвистика. Литературоведение
Библиотека первоисточников евразийцев: 20–30-е годы

Флоровский Г. В. Разрывы и связи

-9-

Г. В. Флоровский

Разрывы и связи


Почему ? говоритъ Господь Воинствъ. Потому что домъ Мой въ запустѣніи. а вы спѣшите каждый въ домъ свой.
Агг. 1.10 

И нынѣ прости Ты гріхъ ихъ. А если нѣтъ, то изгладь и меня изъ книги Твоей, которую Ты написалъ.
Исх. XXXII. 32.

Долгіе годы „революція" была русскимъ идеаломъ. Образъ „революціонера" казался общественному сознанію высшимъ типомъ патріота, совмѣщавшимъ въ себѣ возвышенность стремленій, любовь къ народу, къ обездоленнымъ и страждущимъ, и готовность жертвеннаго самозакланія на алтарѣ всеобщаго счастья. Какое-бы разное, — отъ монархическаго до анархическаго, — содержаніе ни вкладывали разные люди въ эти понятія, — всѣ они сходились въ одномъ — въ вѣрѣ въ то, что организованная ли общественность, здравый ли смыслъ народа, беззавѣтная ли отвага „умирающихъ за великое дѣло любви" въ силахъ и смогутъ напряженіемъ своей воли разорвать петли опутавшаго Россію соціальнаго и политическаго зла и утвердить высшую и совершенную форму культурно-общественнаго бытія. Въ этой вѣрѣ в самихъ себя, въ побѣдительную сущность своего внутренняго существа, въ исконную благость своего внутренняго содержанія совпадали всѣ отъ завзятыхъ циммервальдистовъ до безразсудныхъ реакціонеровъ. Одни считали, что необходимо и достаточно замаскироваться и перерядиться по-"европейски", другіе — содрать съ себя наскоро наброшенную западную одежду, третьи — совершить классовую перегруппировку. Споры шли о томъ, кто — истинный народъ, но „народниками" въ глубинѣ были почти всѣ: всѣ вѣровали въ мессіанское призваніе всего народа или какой нибудь части его. Всѣмъ болѣе или менѣе была близка „молитва" Горькаго: „Я видѣлъ всесильный и без-

-10-


смертный народъ …и я молился : Ты еси Богъ, да не будутъ мiру бози иніи развѣ Тебе, ибо Ты еси единъ Богъ, творяй чудеса.

И въ этомъ настроеніи мы встрѣтили и „пріяли" войну, помещая ее въ благодушныя рамки утопическаго, „прогрессивнаго" гуманизма. Человеконенавистничество и братоубійство было воспринято подъ знакомъ „наибольшаго счастья наибольшаго числа людей и загадочная противорѣчивость заданія — цѣною тысячъ убийствъ и тысячъ смертей покупать и обезпечивать другiя тысячи жизней — прикрывалась гипнотизирующими словами о томъ, что это — послѣдняя война, война за миръ, за „всеобщее разоружение, внутреннее преодолѣніе — самоисчерпаніе воинственности.

Острота моральнаго надрыва --- чрезъ который долженъ пройти всякій, поднимающій мечъ, — смягчалась перенесеніемъ паѳоса въ плоскость формальнаго долга — передъ родиной и единоплеменниками, передъ благомъ человѣчества и цивилизаціей. И верилось, что „крестъ и мечъ — одно", что за обнаженіем [темныхъ ? — в оригинале слово неразборчиво. Редактор Библиотеки] стихій человѣческой жизни магически наступитъ ихъ просветленіе. и послѣ войны настанетъ блаженная пора „вѣчнаго мира"… Люди сами сдѣлаютъ себя настолько совершенными, чтобы было возможно перековать мечи на орала. И за эту [куцую?] мечту люди радостно шли — убивать и умирать …

Во имя ея звучали восторженные гимны „великодушной и милосердной революціи" четыре года тому назадъ. И когда изъ-подъ знакомаго по легендѣ и дорогого по преданію „безкровнаго" [? — неразборчиво] стали нагло вычерчиваться среди угарно-черныхъ и блуждающихъ клубовъ разгоравшейся катострофы бѣсовскія черты нарастающего развала, когда подъ розовѣющей дымкою воочію [? — неразборчиво] хаось шевелиться" — недоумѣвающая мысль заговорила о какихъ-то ошибкахъ и просчетахъ, о преждевременности, объ [? — неразборчиво], о смутности идеи, о невѣжествѣ массъ, не теряя вѣры в то, что исправленіе легко и возможно. И словно ради самозащиты конвергировала свои взоры на житейскихъ дрязгахъ, на всевозможныхъ кризисахъ, отъ продовольственнаго до бумажнаго, лишь бы не увидѣть всеобъемлющаго ужаснаго срыва въ бездонность, срыва души и тѣла.

Туда, гдѣ смертей и болѣзней
Лихая прошла колея -
Исчезни въ пространство, исчезни.
Россія, Россія моя …

-11-


И Россія исчезла… Исчезла не только русская „государственность", не только наслѣдственный бытъ, — распалось національное единство, распались всѣ соціальныя скрепь, и въ сознаніи произошло, какъ древле у Вавилонской башни, смѣшение языковъ. Въ стремнины историческаго водоворота вовлечено все то, чѣмъ Россія становилась вѣками, все то, чѣмъ Она была, когда мы впервые начинали Ее любить, хотя и „странною любовью.’"

И вглядываясь въ подернутыя мудрою усмѣшкою уста «замолкшаго русскаго сфинкса,» мы вдругъ, неожиданно для себя самихъ, прозрѣваемъ омерзительный образъ „чудища обла, озорна стозѣвна и лаяй" и, — что всего ужаснѣе, — узнаемъ въ нёмъ сгущеніе нашихъ собственныхъ, старинныхъ, прадѣдовскихъ упованій. И чѣмъ дальше смотримся мы въ страшную загадку, тѣм ярче чувствуемъ. что и надъ нашей душою эти старыя грезы не потеряли еще власти, что и мы еще вѣримъ, хотимъ вѣрить въ „благополучный исходъ", въ „естественное теченіе вещей," въ созидательную мощь высокихъ идеаловъ.

Въ великомъ катаклизмѣ разверзлись всѣ трещины и щели, первозданыя породы вынесены на поверхность, глубины обнажились… Мы ощутили раздвоенность русской національной стихіи… И узрѣли Россію стоящей

у перепутнаго креста,
ни Звѣря скиптръ нести не смѣя,
ни иго легкое Христа.

И мы увидѣли, что любимъ Россію именно за эту ея двухликость, за ея безкрайность, въ которой сочетаются двѣ бездны -вверху и внизу. И атавистически зачарованные напряженіемъ ярыхъ силъ, стихійнымъ размахомъ, мы снова грезимъ о силѣ и славѣ, … силѣ и славе человѣческихъ.

И въ томъ — правда, что „исчезнувшая" Россія сильнѣе и пророчественнѣе стоящаго и устоявшаго Запада. Но эта правда отрицанія не выкупаетъ возможной лживости утвержденія. Какъ разъ обратное розовому оптимизму автора „Теодицеи": всъ правы въ томъ, что утверждаютъ, и ошибаются лишь въ отрицаніяхъ — такъ говорить могъ лишь тотъ, кто вѣрилъ въ свое всемогущество, въ свою прирожденную благость, для кого зло-ошибка, а не грѣхъ. Конечно, революціи никто не „дѣлалъ," и никто въ ней, въ ея ужасѣ, въ ея горѣ не виноватъ. Она сдѣлалась сама, родилась неотразимо, какъ итогъ всего предшествующаго русскаго историческаго процесса. Въ революціи все неотвратимо, все запечат-

-12-


лѣно знаменіемъ Рока. Но изъ чего выросла она : изъ благихъ ли, священныхъ, вѣчныхъ, святыхъ стихій нашего народа, изъ его „идеи," изъ того, „что о немъ Богъ думалъ въ вѣчности", или изъ духовной лжи, искривленности, положенной въ основу нашего историческаго существованія волею человѣческой ? … .

Прошлое мы поймемъ, и станемъ достойны будущаго, только тогда, когда оно станетъ для насъ не сладостной надеждой, а долгомъ, когда упованія переродятся въ жажду подвига, когда сгущенная, почти апокалиптическая атмосфера нашихъ дней прольетъ въ нашу душу струи подлиннаго религіознаго паѳоса, «страха Божія», — когда за коллизіями конечной воли человѣческой со слѣпыми fata „великаго Безликаго Ничто" мьг постигнемъ христіанскую трагичность внутренняго раздвоенія: я дѣлаю не то доброе, что хочу, но то злое, чего не хочу… Когда поймемъ, что лишь

у Творца Владыки
вѣчное забвенье
всѣхъ земныхъ страданій…

Рѣчь идетъ не о „покаяніи," Каялись въ Россіи много, очень много, слишкомъ даже много и обильно. И покаяніе успѣло настолько стать привычнымъ, чтобы сдѣлаться позой, каррикатурой, превратиться въ горделивое самоуничиженіе, въ эту самую изысканную и утонченную форму прелести духовной. Не тяжелымъ подвигомъ благодатнаго перерожденія, а стилизованнымъ настроеніемъ стало для насъ подсчитываніе и всенародное испо-вѣдываніе своихъ, — а за одно и чужихъ, — грѣховъ; а добрыя дела, достойныя покаянія, замѣнялись перенапряженіемъ самобичующаго и самообличающаго голоса. — Не о счетѣ грѣховъ идетъ теперь рѣчь, а о томъ, чтобы ужаснуться передъ лицомъ происходящаго, почувствовать всю двоящуюся загадочность бытія, прозрѣть реальность зла и искушеній …

„Представь, что это ты самъ возводишь зданіе судьбы человѣческой съ цѣлью въ финалѣ осчастливить людей, дать имъ, наконецъ, миръ и покой, но для этого необходимо и неминуемо предстояло бы замучить всего лишь одно только крохотное созданьице, вотъ того самаго ребеночка, бившаго себя кулаченкомъ въ грудь, и на неотмщенныхъ слезахъ его основать это зданіе, — согласился ли бы ты быть архитекторомъ на этихъ условіяхъ?" Такъ спрашивалъ самого себя Достоевскій и содрогался въ мукахъ, не понимая, не принимая жестокаго міра …

-13-


Но уже не на слезахъ одного замученнаго дитяти, а на рѣкахъ слезъ и крови основывается и сооружается „зданіе судьбьі человѣческой", зданіе судьбы русской. Окровавленными руками выковьваются онѣ сейчасъ тамъ, въ опустѣвшихъ пространствахъ … Годы и годы мы живемъ ненавистью, злобою, жаждою мести, жаждой побѣды и наказанiя. Одни убиваютъ. Другіе умираютъ. Всѣ ненавидятъ. И даже дерзаютъ называть свою ненависть — «святой», дерзаютъ говорить по старому-о „сладости отчизну ненавідѣть" … Всѣ убиваютъ: кто словомъ, кто взглядомъ, кто мечочъ. Любви нѣтъ ни въ комъ. И нѣтъ исхода, разъ нѣтъ жажды искупленія. — Мы страдаемъ. Мы даже плачемъ; горько и неутѣшно. Но слезы наши все еще — слезы обиженнаго ребенка, а не слезы мужа, узрѣвшаго „смерть вторую" лицомъ кь лицу. „Высокою" цѣлью мы самоувѣренно готовы оправдывать самыя низменныя наши средства, — слишкомъ твердо мы еще надѣемся чтобы гордость растаяла вполнѣ. Гибель „географическаго отечества" заслоняетъ отъ насъ ужасъ умиранія человѣческихъ душъ… Не то страшно, что люди умираютъ, а то, что они перестають быть людьми. И отъ этого ужаса и страха выходъ есть только одинъ. Не о „Великой Россіи" только должно горѣть наше сердце, но, прежде всего и первѣе всего, объ очищеніи помраченной русской души. Не въ горделивомъ загадыванiи впередъ, не въ пророчествахъ, не въ наслажденіи разливомъ національныхъ силъ, не въ созерцаніи сверхчеловѣческой мощи и власти народной стихіи, а въ срастворенномъ со слезами покаяніи и въ горячей молитвѣ, въ благодатномъ прощеніи Свыше-, обрѣтемъ мы право и вѣрить, и надѣяться, и пророчествовать, и звать.

София, 1921. Ш. 31.

Георгій В. Флоровскій.